yusta_ya

КАК ВЫРАСТИТЬ КНИГУ И НАПИСАТЬ РЕБЕНКА

А если кто-то хочет гарантированно вывести меня из себя, то вот вам готовый рецепт. Очень просто: выдайте в моем присутствии глубокий, гениальный, философский пассаж, в котором бы сравнивались, сопоставлялись, а еще лучше, отождествлялись дети и книги. Вот на дух не выношу. Потому что — нет большей пошлости на свете, как пели Никитины по другому поводу.

«Я два года ходил беременный этим замыслом!» — любят изрекать живые убеленные классики, кстати, все как на подбор основательной комплекции, не говоря уже о том, что мужчины. Дальше — хлеще: «Роды всегда проходят мучительно, но зато потом, когда все позади, когда поставлена последняя точка, чувствуешь удивительное облегчение и просветление...» Или, скажем, такое расхожее место: «Ни одной из своих книг я не могу отдать предпочтения, это как с детьми, их же всех любишь одинаково!» И еще: «Когда ты отправляешь рукопись в издательство, ты больше не влияешь на ее дальнейшую судьбу, все равно как выросший ребенок уезжает из родительского дома...»

А стоит, к примеру, появиться на окололитературной тусовке с детьми, как тут же какой-нибудь любитель безыскусных комплиментов умильно воскликнет: «Это ваше лучшее произведение!» И приходится очаровательно улыбаться в ответ, потому что если дать по морде, он вряд ли догадается, за что.

Ну, мужчины-то ладно, они вообще редко что-либо смыслят в тонких материях; но подобные пассажи доводится слышать и от писательниц-женщин, и даже иногда небездетных, — и тогда я не знаю, что и думать.

Все это колоссальнейшая пошлость — по ряду причин. Во-первых, потому что такое сравнение, столь удачно лежащее на поверхности, уже затаскано до невозможности; а как не затаскать, если не приходится и задумываться, само подворачивается на язык? Но при всей своей зримой очевидности оно в корне ложно, эта ложь тянется очень, очень глубоко, и она отнюдь не безвредна.

Попробую объяснить.

Когда книги сравнивают с детьми, такой подход выдает, я бы даже сказала, выбалтывает глубоко укоренившееся в обществе порочное отношение к детям. Расхожая, страшная и трагическая ошибка, которую повторяет поколение за поколением: воспринимать ребенка как свое творение, ключевое слово — свое. Новорожденный младенец с самого начала воспринимается как собственность, как произведение, как материал для дальнейшей, гм, редактуры. Отсюда и весь клубок проблем, связанных с воспитанием, и последующие нерешаемые поколенческие конфликты.

Ребенок — это другой, отдельный человек, уникальная личность, результат причудливой генной комбинации, но родитель не желает этого признавать, ему приятнее ощущать себя творцом, со всеми изначальными и неограниченными правами. Я тебя породил, и далее по тексту: такая установка слишком часто подменяет собой и честную наработку авторитета, и поиск равноправного человеческого взаимопонимания. А в результате и неоправдавшиеся надежды, и многолетние ссоры, и горький комплекс вины. Я же тебя сотворила, я писала тебя, как книгу, с самого рождения! — а ты? Что я сделала не так?!

Когда же детей сопоставляют с книгами (всегда в пользу первых: «а лучший из моих романов — конечно же, сын!»), поневоле выбалтывается другое, а именно — истинное отношение к литературе как к чему-то второсортному, необязательному, маловажному дополнению к настоящей жизни. Особенно неприкрыто сквозит оно в отношении литературного творчества женщины: мол, поиграла в бирюльки и ладно, а основное твое предназначение — рожать, не забыла? И вы еще удивляетесь, что я хватаюсь за пистолет, едва заслышав нечто подобное?..

Я отдаю себе отчет в том, что в большинстве случаев детско-книжные пассажи действительно произносятся на автомате, без всякой задней (и вообще какой-либо) мысли. Но высказанные слова имеют вес, ценность и силу и сами по себе, иначе, наверное, не было бы смысла вообще заниматься литературой.

Нельзя сопоставлять и тем более ставить на одну доску принципиально несравнимые вещи, за которые отвечают кардинально разные части нашего сознания, полярные грани личности, уникальные комплексы мыслей и чувств. Они близки настолько, насколько это возможно вообще, и в то же время космически далеки друг от друга, — дети и книги, книги и дети, самое дорогое, что у меня есть.

И это единственный контекст, в котором я позволю себе и кому бы то ни было их объединить.