Колонка в FORBES-Woman
Jul. 25th, 2014 03:37 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yusta_yaИСТОРИЯ ОДНОЙ ДРУЖБЫ
Все это уже было.
Вот, например, в середине двадцатых позапрошлого века в Москве жил некий Адам Мицкевич, польский поэт. И прекрасно жил: издавался и печатался в прессе, в оригинале и в русских переводах, блистал в обществе, влюблялся. У него было здесь много друзей. Его привечали и любили. Он был красив, обаятелен, говорил на десятке языков, и без акцента – по-русски, а еще потрясал окружающих талантом импровизации, в стихах и прозе, на любую заданную тему. Когда его услышал Пушкин, то будто бы воскликнул по-французски: «Что за гений! Что за священный огонь! Что я в сравнении с ним?»
Так началась легенда о дружбе двух поэтов – польского и русского.
Небольшая деталь: в Москве, а до того – в Одессе и Санкт-Петербурге, Мицкевич был в ссылке. Ничего себе ссылка, скажут потом русские биографы. Наверняка посмеивались и современники. Человеку запретили жить на родине, но что у него там за родина?.. глубокая провинция, окраина империи.
Но он почему-то рвался туда, романтический чудак. И друзья помогали. Пушкин, например, написал письмо в Третье отделение, ручаясь за друга: мол, будучи арестован по молодости в Польше за связь с тайным студенческим обществом, Мицкевич и не подозревал, что истинная цель этих самых «филоматов» – пропаганда польского национализма. Оступился, с кем не бывает, надо простить.
Не помогло. Не простили. Мицкевичу удалось только выехать за границу, и то в последний момент: уже вышел приказ не пущать. Друзья об этом знали, предупредили. Действительно же, хорошие друзья. Все они были немного вольнодумцы, слегка против властей; те, кто не слегка, уже вышли в декабре на площадь и обретались во глубине сибирских руд.
А потом в Польше началось восстание. И все изменилось.
«Из всех поляков меня интересует только Мицкевич, – писал знакомому Пушкин. – Он был в Риме в начале восстания. Боюсь, как бы он не приехал в Варшаву – присутствовать при последних судорогах своего отечества».
Он ошибался во всем. Мицкевич не поехал в восставшую Польшу, несмотря на то, что этого ждали от него все. Он не верил в успех, он слишком хорошо знал Россию – и рвался на родину, и все равно не поехал; никто не знает, почему и чего это ему стоило. Но и с «последними судорогами» дело затянулось, подавить восстание играючи и легко, как надеялись российские патриоты, не вышло. Мицкевич направился в Париж, где в составе дипмиссии просил Францию о помощи – и натыкался на непонимание и равнодушие, там была своя революция и свои проблемы…
А тем временем в Москве не сомневались, что «польский мятеж» срежиссирован на Западе с целью ослабить и завоевать Россию; вторжение Наполеона тогда помнили не хуже, чем сегодня – «холодную войну». В европейскую угрозу верили все, даже Пушкин. А Польша… какая Польша? Нет такой страны. Народность, этнос в составе империи – но не страна.
Когда Адам Мицкевич написал цикл из семи ироничных и жестких стихотворений о России, замыкавшийся посланием «Моим русским друзьям» (или резче – «друзьям-москалям»), все обиделись. Получается, он притворялся все это время? А сам копил яд, ненависть к России? А мы-то его любили. Жалко, хороший был поэт… Общее настроение выразил Пушкин в поэтическом ответе: «Наш мирный гость нам стал врагом – и ядом // Стихи свои, в угоду черни буйной, // Он напояет…»
Похоже, Пушкин правда не понимал, почему. Чего они хотят, эти странные провинциалы («Любовь к отечеству, какою она бывает в душе поляка, всегда была мрачна – почитайте их поэта Мицкевича», – это тоже из пушкинского письма), почему им не живется мирно и дружно в лоне большой страны? Ясно же, восстала буйная чернь, и надо навести порядок, что вообще не так? Почему у них с Адамом – ведь столько раз кутили вместе, ухаживали за одной и той же роковой женщиной, читали друг другу новые стихи, – больше не получается дружить?
Через несколько лет эмигрант Адам Мицкевич опубликует во французской газете пронзительный некролог, подписав его «Друг Пушкина». Русский поэт ушел вовремя и красиво.
Польский – прожил тоже не слишком долгую и грустную жизнь. Он больше не вернулся на родину, никогда. Но Адам Мицкевич выдумал ее, описал подробно и живо в «Пане Тадеуше» – ту прекрасную страну, которую помнил и которой больше не было. Он был поэт и знал, что Польша еще непременно будет.
…Конечно, никого из современников нельзя назначить Пушкиным, и никого – Мицкевичем. Но в нынешней литературной среде происходит сейчас ровно то же самое. Рвутся связи, ломаются дружбы, и точно так же трудно, практически невозможно что-либо объяснить им, бывшим русским друзьям.
Все это уже было.
Вот, например, в середине двадцатых позапрошлого века в Москве жил некий Адам Мицкевич, польский поэт. И прекрасно жил: издавался и печатался в прессе, в оригинале и в русских переводах, блистал в обществе, влюблялся. У него было здесь много друзей. Его привечали и любили. Он был красив, обаятелен, говорил на десятке языков, и без акцента – по-русски, а еще потрясал окружающих талантом импровизации, в стихах и прозе, на любую заданную тему. Когда его услышал Пушкин, то будто бы воскликнул по-французски: «Что за гений! Что за священный огонь! Что я в сравнении с ним?»
Так началась легенда о дружбе двух поэтов – польского и русского.
Небольшая деталь: в Москве, а до того – в Одессе и Санкт-Петербурге, Мицкевич был в ссылке. Ничего себе ссылка, скажут потом русские биографы. Наверняка посмеивались и современники. Человеку запретили жить на родине, но что у него там за родина?.. глубокая провинция, окраина империи.
Но он почему-то рвался туда, романтический чудак. И друзья помогали. Пушкин, например, написал письмо в Третье отделение, ручаясь за друга: мол, будучи арестован по молодости в Польше за связь с тайным студенческим обществом, Мицкевич и не подозревал, что истинная цель этих самых «филоматов» – пропаганда польского национализма. Оступился, с кем не бывает, надо простить.
Не помогло. Не простили. Мицкевичу удалось только выехать за границу, и то в последний момент: уже вышел приказ не пущать. Друзья об этом знали, предупредили. Действительно же, хорошие друзья. Все они были немного вольнодумцы, слегка против властей; те, кто не слегка, уже вышли в декабре на площадь и обретались во глубине сибирских руд.
А потом в Польше началось восстание. И все изменилось.
«Из всех поляков меня интересует только Мицкевич, – писал знакомому Пушкин. – Он был в Риме в начале восстания. Боюсь, как бы он не приехал в Варшаву – присутствовать при последних судорогах своего отечества».
Он ошибался во всем. Мицкевич не поехал в восставшую Польшу, несмотря на то, что этого ждали от него все. Он не верил в успех, он слишком хорошо знал Россию – и рвался на родину, и все равно не поехал; никто не знает, почему и чего это ему стоило. Но и с «последними судорогами» дело затянулось, подавить восстание играючи и легко, как надеялись российские патриоты, не вышло. Мицкевич направился в Париж, где в составе дипмиссии просил Францию о помощи – и натыкался на непонимание и равнодушие, там была своя революция и свои проблемы…
А тем временем в Москве не сомневались, что «польский мятеж» срежиссирован на Западе с целью ослабить и завоевать Россию; вторжение Наполеона тогда помнили не хуже, чем сегодня – «холодную войну». В европейскую угрозу верили все, даже Пушкин. А Польша… какая Польша? Нет такой страны. Народность, этнос в составе империи – но не страна.
Когда Адам Мицкевич написал цикл из семи ироничных и жестких стихотворений о России, замыкавшийся посланием «Моим русским друзьям» (или резче – «друзьям-москалям»), все обиделись. Получается, он притворялся все это время? А сам копил яд, ненависть к России? А мы-то его любили. Жалко, хороший был поэт… Общее настроение выразил Пушкин в поэтическом ответе: «Наш мирный гость нам стал врагом – и ядом // Стихи свои, в угоду черни буйной, // Он напояет…»
Похоже, Пушкин правда не понимал, почему. Чего они хотят, эти странные провинциалы («Любовь к отечеству, какою она бывает в душе поляка, всегда была мрачна – почитайте их поэта Мицкевича», – это тоже из пушкинского письма), почему им не живется мирно и дружно в лоне большой страны? Ясно же, восстала буйная чернь, и надо навести порядок, что вообще не так? Почему у них с Адамом – ведь столько раз кутили вместе, ухаживали за одной и той же роковой женщиной, читали друг другу новые стихи, – больше не получается дружить?
Через несколько лет эмигрант Адам Мицкевич опубликует во французской газете пронзительный некролог, подписав его «Друг Пушкина». Русский поэт ушел вовремя и красиво.
Польский – прожил тоже не слишком долгую и грустную жизнь. Он больше не вернулся на родину, никогда. Но Адам Мицкевич выдумал ее, описал подробно и живо в «Пане Тадеуше» – ту прекрасную страну, которую помнил и которой больше не было. Он был поэт и знал, что Польша еще непременно будет.
…Конечно, никого из современников нельзя назначить Пушкиным, и никого – Мицкевичем. Но в нынешней литературной среде происходит сейчас ровно то же самое. Рвутся связи, ломаются дружбы, и точно так же трудно, практически невозможно что-либо объяснить им, бывшим русским друзьям.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2014-07-25 09:44 am (UTC)которые держались несравненно благородней.
Люди чести могут оказаться по разные стороны фронта,
но личных отношений это не должно касаться, тем более-
вызывать поток оскорблений и обвинений в недостойных мотивах,
поскольку своих друзей не подобает подозревать в них.
DZIADY cz. III - USTĘP - DO PRZYJACIÓŁ MOSKALI
Adam Mickiewicz
Wy, czy mnie wspominacie! ja, ilekroć marzę
O mych przyjaciół śmierciach, wygnaniach, więzieniach,
I o was myślę: wasze cudzoziemskie twarze
Mają obywatelstwa prawo w mych marzeniach.
Gdzież wy teraz? Szlachetna szyja Rylejewa,
Którąm jak bratnią ściskał carskimi wyroki
Wisi do hańbiącego przywiązana drzewa;
Klątwa ludom, co swoje mordują proroki.
Ta ręka, którą do mnie Bestużew wyciągnął,
Wieszcz i żołnierz, ta ręka od pióra i broni
Oderwana, i car ją do taczki zaprzągnął;
Dziś w minach ryje, skuta obok polskiej dłoni.
Innych może dotknęła sroższa niebios kara;
Może kto z was urzędem, orderem zhańbiony,
Duszę wolną na wieki przedał w łaskę cara
I dziś na progach jego wybija pokłony.
Może płatnym językiem tryumf jego sławi
I cieszy się ze swoich przyjaciół męczeństwa,
Może w ojczyźnie mojej moją krwią się krwawi
I przed carem, jak z zasług, chlubi się z przeklęstwa.
Jeśli do was, z daleka, od wolnych narodów,
Aż na północ zalecą te pieśni żałosne
I odezwą się z góry nad krainą lodów,
Niech wam zwiastują wolność, jak żurawie wiosnę.
Poznacie mię po głosie; pókim był w okuciach,
Pełzając milczkiem jak wąż, łudziłem despotę,
Lecz wam odkryłem tajnie zamknięte w uczuciach
I dla was miałem zawsze gołębia prostotę.
Teraz na świat wylewam ten kielich trucizny,
Żrąca jest i paląca mojej gorycz mowy,
Gorycz wyssana ze krwi i z łez mej ojczyzny,
Niech zrze i pali, nie was, lecz wasze okowy.
Kto z was podniesie skargę, dla mnie jego skarga
Będzie jak psa szczekanie, który tak się wdroży
Do cierpliwie i długo noszonej obroży,
Że w końcu gotów kąsać rękę, co ją targa.
Перевод Н. П. Огарева :
Помните ли вы меня? А я - когда думаю о моих друзьях, казненных,
сосланных, заточенных по тюрьмам, - так вспоминаю и вас. В моих
воспоминаниях даю право гражданства вашим чужеземным лицам.
*
Где вы теперь?.. Благородная шея Рылеева, которую я обнимал как шею
брата, - по царской воле - повисла у позорного столба. Проклятие народам,
побивающим своих пророков!
*
Рука, которую мне протягивал Бестужев - поэт и воин, - оторвана от пера
и оружия; царь запряг ее в тележку, и она работает в рудниках, прикованная к
чьей-нибудь польской руке.
*
А иных, может, страшнее постигла кара небесная: может, кто из вас,
опозоренный чином или орденом, продал свою вольную душу за царскую милость и
кладет земные поклоны у царских порогов.
*
Может, он наемным языком славит царское торжество и радуется мучению
своих друзей; может, он на моей родине купается в нашей крови и хвастает
перед царем нашими проклятьями, как заслугою.
*
Если издалека, из среды вольных народов, долетят к вам на север мои
грустные песни, пусть звучат они над вашей страною и, как журавли весну,
предскажут вам свободу.
*
Вы узнаете меня по голосу. Пока я был в оковах, я свертывался, как
змей, и обманывал деспота. Но вам открывал я тайны моего сердца и был с вами
простодушен, как голубь.
*
Я теперь изливаю на свет мою чашу яда. Горяча и жгуча горечь слов моих;
она вышла из крови и слез моей родины. Пусть же она жжет и грызет - но не
вас, а ваши оковы.
*
А если кто из вас станет упрекать меня, то его упрек покажется мне лаем
пса, который так привык к терпеливо и долго носимой цепи, что кусает руку,
ее разрывающую.
no subject
Date: 2014-07-25 10:12 am (UTC)Интересно, увидит ли кто-нибудь еще в нем хамство.
no subject
Date: 2014-07-25 12:43 pm (UTC)А стихотворение Мицкевича у него конечно "хамское" - как, этот негодяй, что-то имеет против России!
no subject
Date: 2014-07-26 01:46 pm (UTC)Вы ошибаетесь, я корректен с оппонентами.
Вам известен узус слова "оппонент" ?
Вы полагаете, что персона беспрестанно лгущая, попусту оскорбляющая несогласных с ней, не внимающая никакой самой разумной аргументации, если она ей не по нутру, заслуживает этого звания ?
no subject
Date: 2014-07-26 01:52 pm (UTC)Кто считает сравнение с гавкающей цепной собакой себя, любимого, допустимым,-не увидит.
Кто считает, что других можно, а его нельзя, "нас-то за що",-тоже не увидит.
no subject
Date: 2014-07-25 12:32 pm (UTC)no subject
Date: 2014-07-26 01:41 pm (UTC)Скажите, Вы не сочтёте, что Вам нахамили, если
Ваши слова назовут гавканьем цепной собаки ?
Нет ? Тогда объясню.
В славянских культурах обзывание псом -чрезвычайно оскорбительно,
на уровне матерной брани, понимаемой дословно .
Мицкевич в последнем четверостишии обзывает цепными псами
своих русских друзей через приравнивание их упрёков собачьему лаю.
Упрёки, которые действительно последовали, более чем основательны -
защита русскими собственных национальных интересов, вошедших в непримиримое противоречие с польскими, преподносится как гнусное холуйство перед царём, как и вообще служба и награды за неё, а переход на польскую сторону -чем-то самим собой
разумеющимся.
Уже одно это оскорбительно. Если отрекающийся от собственных благ и будущности в пользу враждебных чужаков ради их "дружбы" заслуживает имя никчёмного недоумка, то "освобождающийся" ради такого сокровища от национальных интересов-ещё и презренный предатель.
А Мицкевич, сам ярый защитник польского национального дела, прираввнивает такую же защиту своего национального дела русскими к собачьему ошейнику
(obrożа-не цепь, как неверно перевёл Огарев, а ошейник).
Русские друзья Мицкевича не сомневались в его праве поляка и еврея по матери желать польского торжества.
Мицкевич, как водится, дабы лягнуть живых, восхваляет мёртвых или не могущих ему ответить.
Настоящее отношение декабристов к польскому делу едва ли было для него секретом.
можете объяснить своими словами?
Странный вопрос.
Вы думаете, что я кого-то пересказываю ?
no subject
Date: 2014-07-25 04:34 pm (UTC)Такое часто случалось в советских учебниках и прочих идеологически ориентированных материалах.
no subject
Date: 2014-07-26 01:43 pm (UTC)на уровне матерной брани, понимаемой дословно .
Мицкевич в последнем четверостишии обзывает цепными псами
своих русских друзей через приравнивание их упрёков собачьему лаю.
Упрёки, которые действительно последовали, более чем основательны -
защита русскими собственных национальных интересов, вошедших в непримиримое противоречие с польскими, преподносится как гнусное холуйство перед царём, как и вообще служба и награды за неё, а переход на польскую сторону -чем-то самим собой
разумеющимся.
Уже одно это оскорбительно. Если отрекающийся от собственных благ и будущности в пользу враждебных чужаков ради их "дружбы" заслуживает имя никчёмного недоумка, то "освобождающийся" ради такого сокровища от национальных интересов-ещё и презренный предатель.
А Мицкевич, сам ярый защитник польского национального дела, прираввнивает такую же защиту своего национального дела русскими к собачьему ошейнику
(obrożа-не цепь, как неверно перевёл Огарев, а ошейник).
Русские друзья Мицкевича не сомневались в его праве поляка и еврея по матери желать польского торжества.
Мицкевич, как водится, дабы лягнуть живых, восхваляет мёртвых или не могущих ему ответить.
Настоящее отношение декабристов к польскому делу едва ли было для него секретом.
Такое часто случалось в советских учебниках и прочих идеологически ориентированных материалах.
На мой взгляд, как раз Вы демонстрируете удивительную верность советским басням про
царизм, угнетавший народы, революционную нацборьбу и прочее, из арсенала Ильича.