![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yusta_ya МАРИНА СОКОЛЯН: «НАШЕ ДЕЛО МАЛЕНЬКОЕ, ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ»
Марина Соколян — фигура в украинской литературе не самая публичная и более чем загадочная. Ее то и дело норовят «посчитать», записывая то в фантасты (несколько наград от этого цеха нашли ее совершенно неожиданно), то в ересиархи (альтернативное евангелие в повести «Херем» вызвало самые разнообразные толки), то вновь и вновь в дебютанты (при восьми книгах, изданных за последние семь лет). Правда, в молодежную или женскую прозу ее книги записать трудно — слишком уж они другие.
Наш разговор — об эскапизме и каббалистике, литературной критике и пиаре, а также о том, зачем держать на книжной полке справочники «Гражданская архитектура», «Частная психопатология», «Холодное оружие» и «Секс в культурах мира».
— Марина, большинство украинских писателей твоего поколения пишут отчетливо автобиографические вещи. Ты подчеркнуто в стороне от этого тренда. Собственная жизнь не вдохновляет на творчество?
— Видимо, нет. Как мне кажется, вдохновение происходит от восхищения чем-то посторонним, от радости постижения… Возможно, моя жизнь и достойна такого восхищенного взгляда, но уж точно не лично моего. Я-то знаю, как оно на самом деле все было! (смеется).
— Выстраивание других реальностей — это для тебя что-то вроде эскапизма или скорее культурологические эксперименты?
—Не уверена, что мои реальности действительно настолько «другие». Возможно, в них немного больше веры в чудо, но вот, к примеру, если бы заглянуть в мысли человека истинно верующего (не важно, какой религии) – его реальность, возможно, еще более мистична. Не говоря уже об эскапизме.
Но культурологические эксперименты – это да, грешна. Хотя, если разобраться, любое творчество – эксперимент. Культура же – материал яркий и пластичный, так и просится в эксперимент-другой.
— Истинно верующие вообще все воспринимают по-другому. А ты в своей самой нашумевшей повести «Херем» перевернула с ног на голову не что-нибудь, а евангельские предания. Не страшно было? И насколько неожиданной стала реакция?
— Дело в том, что у меня не было цели переворачивать евангельские предания. Изначально подразумевалась каббалистическая идея об изгнании одной из сефирот – аспектов Бога, скажем так. Сами еврейские мистики предполагают, что эта сефира, олицетворяющая божественное присутствие, и есть Мессия. Спрашивается, почему же, за что, Мессия – своего рода изгнанник? Вот с этого момента и началась отсебятина. Творчество, то есть.
Страшно мне не было. Видимо, я просто не рассчитывала, что кто-то воспримет этот текст особенно серьезно. Не Средние же века. Но вот, говорят же, век учись… Впрочем, куда мне до ересиархов типа Скорсезе. Наше дело маленькое, экспериментальное.
— Та-а-ак, начались не всем понятные слова. В одной из твоих первых книг «Кодло. Експериментальне дослідження» (стилизованной под студенческую работу) был в конце список использованной литературы. Всегда ли ты, чтобы написать свою книгу, читаешь несколько десятков чужих?
— А что? Я люблю непонятные слова. Такое слово, возможно, – дверца во что-то новое и интересное. Другое дело, что не всем хватает любопытства эту дверцу открыть. Ну, тут уж ничего не попишешь.
Список литературы в «Кодле» – это, конечно, был стилистический прием. Но, в общем и целом ужасно люблю всяческие «остросюжетные справочники». К примеру, у меня на полке рядом стоят труды «Гражданская архитектура», «Частная психопатология», «Холодное оружие» и «Секс в культурах мира». Все это, видимо, много говорит о моем внутреннем мире. (смеется)
Ну а если серьезно, то да, конечно, считаю, что во всем, о чем пишешь, надо хорошенько разобраться. Вот тут можно вернуться к первому вопросу – об автобиографичности. Этот жанр удобен еще и тем, что для него не требуются никакие справочники. Тут ты – самый главный эксперт.
— И что у тебя конкретно сейчас на тумбочке (хотя ты ведь уже перешла на букридер, правда)?
— У меня КПК для развлекательного чтения. Справочники – это нет, это никак с экрана не воспринимается, разве что в распечатке.
Сейчас у меня на столе «Грамматика непальского языка», «История Древнего Востока» и статьи по бухгалтерскому учету.
— Признаешься, что это будет, или предпочитаешь держать интригу?
— Это будет пьеса и рассказ. Предпочитаю интригу, да. В таких делах я немного суеверна. Вот как допишу, сразу начну друзей тиранить.
— После большого романа «Новендіалія», который вышел в 2008-м, ты взяла паузу. Тебе кажется, современный писатель может себе это позволить? А то ведь распространено мнение, что необходимо держаться в обойме во что бы то ни стало…
— У меня не пауза, у меня неспешная работа над малыми формами. А паузу взял весь наш книжный рынок, как мне кажется.
Что же касается абстрактного современного писателя, то, с точки зрения обилия информации и быстрого ритма жизни, действительно, хорошо бы время от времени заявлять о себе. Но это же не обязательно выдавать каждый месяц по роману. Можно… да хоть бы вот, колонки писать – между полевыми исследованиями и раздумьями о вечном.
— Колонки — это неплохо, да. А вообще наша книжно-гонорарная реальность такова, что практически все украинские литераторы «в миру» где-нибудь работают. Пиарщик — хорошая профессия для писателя?
— Пиарщик – профессия нервная и неблагодарная. Как и литература (смеется).
Есть еще один общий момент. Пиар – отличная практика по шизоидности. Попытаться понять интересы целевой аудитории – это иногда такой театр абсурда! Представьте себе, что вы – кормящая мать, а теперь, что вы – мужчина с нарушением потенции… Вы – пенсионер, нет-нет, теперь вы уже – финансист, играющий на бирже, школьник, продавец, фермер… Брр. Без некоей психической гибкости и бурного воображения тут вообще никак.
— У нас много говорят о том, что отечественным писателям и книгам необходим грамотный пиар, но, похоже, никто не знает, как это делается. Почему так, спрашиваю как профессионала?
— Почему же, грамотные пиарщики как раз знают, как это делается. Только вот никто не привлекает грамотных пиарщиков к работе. Потому что работа пиарщиков денег стоит, а денег-то и нет. Вот оно все и делается на голом энтузиазме, иногда и в прямом смысле слова.
Информационное сопровождение (назовем это так) – это серьезная, кропотливая, последовательная работа. Это долговременная стратегия – на год и больше. Это бюджет, тоже основательный. Если же все это делать левой задней ногой, то, понятно, и эффект будет маломальский или вообще обратный.
— Если писатель видит, что ни издатель, ни книгопродавец, ни государство, ни кто-либо еще не собираются его раскручивать, стоит ли ему пытаться делать это самому?
— Лично я считаю, что самопиар – это оксюморон. Пиар – это привлечение третьей стороны, положительные свидетельства незаинтересованных экспертов. Все иное – реклама, и уровень доверия там совершенно другой.
Раскручивать себя – если очень хочется, то, конечно, можно. Только здесь все зависит от личного обаяния и публичного таланта. Это как политика, практически как сценическое мастерство. Есть этот талант – вперед, а если нет, то, честное слово, не стоит. Можно, наверное, скооперироваться с коллегой, обладающим соответствующими качествами (и связями), только надолго ли его/ее хватит? Так оно все и происходит – скачками, вспышками… Но, наверное, так лучше, чем вообще никак. В конце концов, литература предполагает читательскую аудиторию. К ней нужно как-то достучаться. В противном случае деятельность автора приобретает черты абсурда.
— Еще у нас то и дело вспыхивают локальные дискуссии о литературной критике, причем наиболее распространенное мнение — что ее у нас нет вообще. Замечаешь ли ты ее существование и насколько она тебе помогает/мешает жить как писателю?
— Я не проводила серьезного анализа, многое в литературном мире, скорее всего, проходит мимо меня. Но вот как это выглядит в моей перспективе. За семь лет вышло несколько развернутых статей о моих книгах. Небольших рецензий было несколько десятков. Большие статьи – это анализ, контекст, интерпретация, все то, что я понимаю под словом «критика». Рецензии – это совершенно другой формат, там уж не развернешься особо, даже если рецензенту есть, что сказать.
То есть, вывод какой? Критики у нас есть, но проблема в формате. Очень часто журнал или газета переходит от развернутых статей к малюсеньким заметкам. Поскольку массовая аудитория, видимо, лаконичную информацию воспринимает лучше.
Мне же лично критика очень даже нужна. Как иначе узнать, о чем вообще твоя книга? (смеется)
— Ну да, критикам лучше знать. Например, большинство рецензий на «Новендіалію» касались чисто внешней стороны романа, экшна о живых мертвецах. Между тем ты пишешь о смысле жизни, в частности, творческого человека, о том, что происходит с его душой, если этот смысл теряется. Возвращаясь к началу нашего разговора: насколько эта тема для тебя личная?
— Я бы сказала, что книга не о живых мертвецах, а о мертвых живущих. Большая разница, как по мне. Это метафора, понятное дело, но часто видишь, как на твоих глазах человек меняется, теряет интерес к жизни, теряет «огонек», индивидуальность… Это так страшно, что поневоле приходится шутить, изобретать всевозможные развеселые метафоры.
Конечно же, тема для меня лично интересна и актуальна. Думаю, она актуальна для многих моих сверстников, тех, у кого вот как раз сейчас начинается кризис среднего возраста. Совпавший, кстати, с экономическим. Таким людям сейчас тяжелее всего.
Но что делать? Надо как-то этот период пережить. Не ударяться в панику, не отчаиваться. Постараться сохранить этот самый огонек. Потому как, что у нас есть, собственно, кроме этого?
Марина Соколян — фигура в украинской литературе не самая публичная и более чем загадочная. Ее то и дело норовят «посчитать», записывая то в фантасты (несколько наград от этого цеха нашли ее совершенно неожиданно), то в ересиархи (альтернативное евангелие в повести «Херем» вызвало самые разнообразные толки), то вновь и вновь в дебютанты (при восьми книгах, изданных за последние семь лет). Правда, в молодежную или женскую прозу ее книги записать трудно — слишком уж они другие.Наш разговор — об эскапизме и каббалистике, литературной критике и пиаре, а также о том, зачем держать на книжной полке справочники «Гражданская архитектура», «Частная психопатология», «Холодное оружие» и «Секс в культурах мира».
— Марина, большинство украинских писателей твоего поколения пишут отчетливо автобиографические вещи. Ты подчеркнуто в стороне от этого тренда. Собственная жизнь не вдохновляет на творчество?
— Видимо, нет. Как мне кажется, вдохновение происходит от восхищения чем-то посторонним, от радости постижения… Возможно, моя жизнь и достойна такого восхищенного взгляда, но уж точно не лично моего. Я-то знаю, как оно на самом деле все было! (смеется).
— Выстраивание других реальностей — это для тебя что-то вроде эскапизма или скорее культурологические эксперименты?
—Не уверена, что мои реальности действительно настолько «другие». Возможно, в них немного больше веры в чудо, но вот, к примеру, если бы заглянуть в мысли человека истинно верующего (не важно, какой религии) – его реальность, возможно, еще более мистична. Не говоря уже об эскапизме.
Но культурологические эксперименты – это да, грешна. Хотя, если разобраться, любое творчество – эксперимент. Культура же – материал яркий и пластичный, так и просится в эксперимент-другой.
— Истинно верующие вообще все воспринимают по-другому. А ты в своей самой нашумевшей повести «Херем» перевернула с ног на голову не что-нибудь, а евангельские предания. Не страшно было? И насколько неожиданной стала реакция?
— Дело в том, что у меня не было цели переворачивать евангельские предания. Изначально подразумевалась каббалистическая идея об изгнании одной из сефирот – аспектов Бога, скажем так. Сами еврейские мистики предполагают, что эта сефира, олицетворяющая божественное присутствие, и есть Мессия. Спрашивается, почему же, за что, Мессия – своего рода изгнанник? Вот с этого момента и началась отсебятина. Творчество, то есть.
Страшно мне не было. Видимо, я просто не рассчитывала, что кто-то воспримет этот текст особенно серьезно. Не Средние же века. Но вот, говорят же, век учись… Впрочем, куда мне до ересиархов типа Скорсезе. Наше дело маленькое, экспериментальное.
— Та-а-ак, начались не всем понятные слова. В одной из твоих первых книг «Кодло. Експериментальне дослідження» (стилизованной под студенческую работу) был в конце список использованной литературы. Всегда ли ты, чтобы написать свою книгу, читаешь несколько десятков чужих?
— А что? Я люблю непонятные слова. Такое слово, возможно, – дверца во что-то новое и интересное. Другое дело, что не всем хватает любопытства эту дверцу открыть. Ну, тут уж ничего не попишешь.
Список литературы в «Кодле» – это, конечно, был стилистический прием. Но, в общем и целом ужасно люблю всяческие «остросюжетные справочники». К примеру, у меня на полке рядом стоят труды «Гражданская архитектура», «Частная психопатология», «Холодное оружие» и «Секс в культурах мира». Все это, видимо, много говорит о моем внутреннем мире. (смеется)
Ну а если серьезно, то да, конечно, считаю, что во всем, о чем пишешь, надо хорошенько разобраться. Вот тут можно вернуться к первому вопросу – об автобиографичности. Этот жанр удобен еще и тем, что для него не требуются никакие справочники. Тут ты – самый главный эксперт.
— И что у тебя конкретно сейчас на тумбочке (хотя ты ведь уже перешла на букридер, правда)?
— У меня КПК для развлекательного чтения. Справочники – это нет, это никак с экрана не воспринимается, разве что в распечатке.
Сейчас у меня на столе «Грамматика непальского языка», «История Древнего Востока» и статьи по бухгалтерскому учету.
— Признаешься, что это будет, или предпочитаешь держать интригу?
— Это будет пьеса и рассказ. Предпочитаю интригу, да. В таких делах я немного суеверна. Вот как допишу, сразу начну друзей тиранить.
— После большого романа «Новендіалія», который вышел в 2008-м, ты взяла паузу. Тебе кажется, современный писатель может себе это позволить? А то ведь распространено мнение, что необходимо держаться в обойме во что бы то ни стало…
— У меня не пауза, у меня неспешная работа над малыми формами. А паузу взял весь наш книжный рынок, как мне кажется.
Что же касается абстрактного современного писателя, то, с точки зрения обилия информации и быстрого ритма жизни, действительно, хорошо бы время от времени заявлять о себе. Но это же не обязательно выдавать каждый месяц по роману. Можно… да хоть бы вот, колонки писать – между полевыми исследованиями и раздумьями о вечном.
— Колонки — это неплохо, да. А вообще наша книжно-гонорарная реальность такова, что практически все украинские литераторы «в миру» где-нибудь работают. Пиарщик — хорошая профессия для писателя?
— Пиарщик – профессия нервная и неблагодарная. Как и литература (смеется).
Есть еще один общий момент. Пиар – отличная практика по шизоидности. Попытаться понять интересы целевой аудитории – это иногда такой театр абсурда! Представьте себе, что вы – кормящая мать, а теперь, что вы – мужчина с нарушением потенции… Вы – пенсионер, нет-нет, теперь вы уже – финансист, играющий на бирже, школьник, продавец, фермер… Брр. Без некоей психической гибкости и бурного воображения тут вообще никак.
— У нас много говорят о том, что отечественным писателям и книгам необходим грамотный пиар, но, похоже, никто не знает, как это делается. Почему так, спрашиваю как профессионала?
— Почему же, грамотные пиарщики как раз знают, как это делается. Только вот никто не привлекает грамотных пиарщиков к работе. Потому что работа пиарщиков денег стоит, а денег-то и нет. Вот оно все и делается на голом энтузиазме, иногда и в прямом смысле слова.
Информационное сопровождение (назовем это так) – это серьезная, кропотливая, последовательная работа. Это долговременная стратегия – на год и больше. Это бюджет, тоже основательный. Если же все это делать левой задней ногой, то, понятно, и эффект будет маломальский или вообще обратный.
— Если писатель видит, что ни издатель, ни книгопродавец, ни государство, ни кто-либо еще не собираются его раскручивать, стоит ли ему пытаться делать это самому?
— Лично я считаю, что самопиар – это оксюморон. Пиар – это привлечение третьей стороны, положительные свидетельства незаинтересованных экспертов. Все иное – реклама, и уровень доверия там совершенно другой.
Раскручивать себя – если очень хочется, то, конечно, можно. Только здесь все зависит от личного обаяния и публичного таланта. Это как политика, практически как сценическое мастерство. Есть этот талант – вперед, а если нет, то, честное слово, не стоит. Можно, наверное, скооперироваться с коллегой, обладающим соответствующими качествами (и связями), только надолго ли его/ее хватит? Так оно все и происходит – скачками, вспышками… Но, наверное, так лучше, чем вообще никак. В конце концов, литература предполагает читательскую аудиторию. К ней нужно как-то достучаться. В противном случае деятельность автора приобретает черты абсурда.
— Еще у нас то и дело вспыхивают локальные дискуссии о литературной критике, причем наиболее распространенное мнение — что ее у нас нет вообще. Замечаешь ли ты ее существование и насколько она тебе помогает/мешает жить как писателю?
— Я не проводила серьезного анализа, многое в литературном мире, скорее всего, проходит мимо меня. Но вот как это выглядит в моей перспективе. За семь лет вышло несколько развернутых статей о моих книгах. Небольших рецензий было несколько десятков. Большие статьи – это анализ, контекст, интерпретация, все то, что я понимаю под словом «критика». Рецензии – это совершенно другой формат, там уж не развернешься особо, даже если рецензенту есть, что сказать.
То есть, вывод какой? Критики у нас есть, но проблема в формате. Очень часто журнал или газета переходит от развернутых статей к малюсеньким заметкам. Поскольку массовая аудитория, видимо, лаконичную информацию воспринимает лучше.
Мне же лично критика очень даже нужна. Как иначе узнать, о чем вообще твоя книга? (смеется)
— Ну да, критикам лучше знать. Например, большинство рецензий на «Новендіалію» касались чисто внешней стороны романа, экшна о живых мертвецах. Между тем ты пишешь о смысле жизни, в частности, творческого человека, о том, что происходит с его душой, если этот смысл теряется. Возвращаясь к началу нашего разговора: насколько эта тема для тебя личная?
— Я бы сказала, что книга не о живых мертвецах, а о мертвых живущих. Большая разница, как по мне. Это метафора, понятное дело, но часто видишь, как на твоих глазах человек меняется, теряет интерес к жизни, теряет «огонек», индивидуальность… Это так страшно, что поневоле приходится шутить, изобретать всевозможные развеселые метафоры.
Конечно же, тема для меня лично интересна и актуальна. Думаю, она актуальна для многих моих сверстников, тех, у кого вот как раз сейчас начинается кризис среднего возраста. Совпавший, кстати, с экономическим. Таким людям сейчас тяжелее всего.
Но что делать? Надо как-то этот период пережить. Не ударяться в панику, не отчаиваться. Постараться сохранить этот самый огонек. Потому как, что у нас есть, собственно, кроме этого?
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2010-02-11 06:47 pm (UTC)no subject
Date: 2010-02-11 06:56 pm (UTC)Радуйтесь!
no subject
Date: 2010-02-11 07:36 pm (UTC)no subject
Date: 2010-02-11 07:56 pm (UTC)no subject
Date: 2010-02-12 01:43 pm (UTC)